Розалия (Кауфман) Пастернак. Окончание, а вернее, лирическое отступление

Вся эта история с написанием материала о жизни и творчестве Розалии Пастернак для меня начнётся неожиданно. Я побываю на встрече c Анн Пастернак, племянницей Бориса Пастернака, проживающей в Оксфорде.

Тег в тему: Розалия Пастернак

Л.Пастернак, Борис, 1898 год

Вечер будет посвящен отцу поэта, выдающемуся художнику Леониду Пастернаку. Дам краткую заметку об этом событии. В комментариях промелькнёт мысль, которая, вообщем-то и на вечере звучала: что, мол, вот как бывает, женщина приносит свою карьеру в жертву семье... Для меня это по тоновой окраске, как знак равенства невысказанной мысли “пропала жизнь...” И меня заело... Хотелось разузнать самой и рассказать другим, что ничего не пропало... Вообще, очень верю, что никогда ничего и не пропадает...

Честь и хвала Рахели Лихт. Она просто шла по следам Бориса Пастернака, хронологически, географически. И , конечно, поступила очень мудро, обратив свой взор, прежде всего на родителей поэта. Я шла вслед за её материалами, лишь добавляя музыкальные отступления. Пока шла – узнала многое и неизведанное (мной) раньше.

Очень помогло то, что Анн Пастернак на вечере в Иерусалиме познакомила пришедших с деятельностью архива пастернаковской семьи в Оксфорде, ну, и соответственно, сайта этого архива.

Оттуда, в основном, визуалия, которая не всегда находима с первых заходов в Сети.

Спасибо моей дочери Хане и спасибо Рыжему за терпеливое и ненавязчивое выжидание момента, когда я уже научусь работать с фотографиями для постов (и с первоисточниками). Чему-то я, надеюсь, научилась.

Спасибо всем, кто прочитал и откликнулся. После первой части писала уже и для всех вас.

А теперь, я думаю, лучшим подтверждением мысли о непропадаемости ничего на нашем небосклоне, да, и в других атмосферах, - стихи Бориса Пастернака.

ВТОРАЯ БАЛЛАДА

На даче спят. В саду, до пят
Подветренном, кипят лохмотья.
Как флот в трехъярусном полете,
Деревьев паруса кипят.

Лопатами, как в листопад,
Гребут березы и осины.
На даче спят, укрывши спину,
Как только в раннем детстве спят.

Ревет фагот, гудит набат.
На даче спят под шум без плоти,
Под ровный шум на ровной ноте,
Под ветра яростный надсад.

Льет дождь, он хлынул с час назад.
Кипит деревьев парусина.
Льет дождь. На даче спят два сына,
Как только в раннем детстве спят
. Я просыпаюсь. Я объят
Открывшимся. Я на учете.
Я на земле, где вы живете,
И ваши тополя кипят.
Льет дождь. Да будет так же свят,
Как их невинная лавина...
Но я уж сплю наполовину,
Как только в раннем детстве спят.

Льет дождь. Я вижу сон:
я взят Обратно в ад, где все в комплоте,
И женщин в детстве мучат тети,
А в браке дети теребят.

Льет дождь.
Мне снится: из ребят
Я взят в науку к исполину,
И сплю под шум, месящий глину,
Как только в раннем детстве спят.

Светает. Мглистый банный чад.
Балкон плывет, как на плашкоте.
Как на плотах,- кустов щепоти
И в каплях потный тес оград.

(Я видел вас пять раз подряд.)
Спи, быль.
Спи жизни ночью длинной.
Усни, баллада, спи, былина,
Как только в раннем детстве спят.
1930

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

И было темно.
И это был пруд
И волны.
- И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.

И это был пруд.
И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки.
И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд,
Казалось, покамест птенец не накормлен,
И самки скорей умертвят,
чем умрут Рулады в крикливом, искривленном горле.
1915

Окно, пюпитр и, как овраги эхом...

Окно, пюпитр и, как овраги эхом, -
Полны ковры всем игранным.
В них есть
Невысказанность.
Здесь могло с успехом
Сквозь исполненье авторство процвесть.
Окно не на две створки alla breve,
Но шире - на три: в ритме трех вторых.
Окно и двор, и белые деревья,
И снег, и ветки - свечи пятерик.

Окно, и ночь, и пульсом бьющий иней
В ветвях - в узлах височных жил.
Окно,
И синий лес висячих нотных линий,
И двор.
Здесь жил мой друг.
Давно-давно
Смотрел отсюда я за круг Сибири,
Но друг и сам был городом, как Омск*

(*Что здесь делает мой родной город Омск, мне ещё предстоит разузнать. Была удивлена...)

Годами когда-нибудь в зале концертной

Годами когда-нибудь в зале концертной
Мне Брамса сыграют,- тоской изойду,
Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый,
Прогулки, купанье и клумбу в саду.

Художницы робкой, как сон, крутолобость,
С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб,
Улыбкой, огромной и светлой, как глобус,
Художницы облик, улыбку и лоб.

Мне Брамса сыграют,- я вздрогну, я сдамся,
Я вспомню покупку припасов и круп,
Ступеньки террасы и комнат убранство,
И брата, и сына, и клумбу, и дуб.

Художница пачкала красками траву,
Роняла палитру, совала в халат
Набор рисовальный и пачки отравы,
Что "Басмой" зовутся и астму сулят.

Мне Брамса сыграют,- я сдамся, я вспомню
Упрямую заросль, и кровлю, и вход,
Балкон полутемный и комнат питомник,
Улыбку, и облик, и брови, и рот.

И сразу же буду слезами увлажен
И вымокну раньше, чем выплачусь я.
Горючая давность ударит из скважин,
Околицы, лица, друзья и семья.

И станут кружком на лужке интермеццо,
Руками, как дерево, песнь охватив,
Как тени, вертеться четыре семейства
Под чистый, как детство, немецкий мотив.
1931

16 мая 1958 года Борис напишет сестре Жозефине следующие строки. Давайте, на них и остановимся:
«…Мама была великолепной пианисткой, именно воспоминание о ней, о ее игре, о ее обращении с музыкой, о месте, которое она ей так просто отводила в обиходе, дало мне в руки то большое мерило, которого не выдерживали потом все последующие мои наблюдения…».

Семейная фотография 1918 года;
стоят (слева направо) Леонид, Борис, Александр и Жозефина;
сидят Розалия, её мама Берта Кауфман и Лидия