Еще раз о советской романтике, нашей милиции и брежневских бровях

Есть в этой жизни непреходящие ценности, такие, как песни Глории Гейнор или чисто вымытые окна, овеваемые внезапно прорвавшимся в февраль весенним ветром. Поговорим о ценностях, которые дороже каратов, об алеющей в сердцах романтике... Тем более, что ветер и календарь определенно направляют нас в сторону, если уж не мартовских котов, то мартовских букетов, точно.

"Советская физкультура". 1937г. Самохвалов А.Н.

Он был милиционер, хороший мальчик из приличной семьи. Его мама мяла лица теть в салоне красоты за 5 рублей и еще трешка в халат. И за дополнительную трешку она вам делала такие брови! О-о, да с такими бровями пол улицы погружались в темноту, поскольку толпа вокруг Вас вырастала стеной один на плечах другого и заслоняла солнце.

Вот у ее сына были брови не за трешку, а с рождения. Брежнев — просто выщипанные нитки рядом с ним. И вид у него был солидный, осанистый, потому как папа его был мясником в нашем гастрономе и улыбался 22 золотыми зубами, вставленными с усушки и утруски полуфабрикатов.
Но сын их, он тянулся к прекрасному. И вовсе не в мамином салоне красоты, а в музыкальной школе, приглядел себе, ничего так себе. Как сейчас бы сказали 100Е в объеме, а тогда — просто красавица и все при ней в комплекте шестого грудного размера. И футляр с кларнетом, и мама с папой… ну, не страшно — инженеры. Главное, чтобы человек был хороший.

И свадьбу сыграли. Его папа вынул пару золотых зубов на взнос в кооператив и барана из-под прилавка. Её мама принарядилась в хим завивку и подарила молодым ковер за свою рассрочку.
Зажили в кооперативе. Чем не праздник, чем не благодать. Раздельные сан удобства, балкончик и дом кирпичный, окнами на юг.

Но вскоре кошки заскребли на душе у Гоши — молодая жена подозрительно полюбила гитару. То есть, она вот полный комплект отучилась в музыкальной школе и еще в муз училище — и все на кларнете. А тут, видите ли, гитара. И гитаристы, которых Гоша подглядел ревнивым глазом в прокуренном дыму репетиционной, ему совсем не понравились. По всему было видно, что гитаристам редко перепадало хорошее питание во всех смыслах и Гошины родные 100 Е провожали они совсем не вегетарианскими взглядами.

Гоша дома негромко, всего на пять–шесть разбитых тарелок, намекнул супруге, что гитарный гриф пора завязывать мертвым морским узлом. На что жена повела плечиком, опрокинув ГДРовскую этажерку, и сообщила, что это чистое мещанство и творческие люди далеки от таких приземленных мелочей, как смена муз. инструмента…

Гоша подвигал бровями и извилинами, запер жену дома от греха подальше и ушел на работу в самом спокойном состоянии духа.
Жена же, не побоявшись осуждения соседей, пролезла на балкончик (история умалчивает, как она там уместилась) и оттуда спрыгнула со второго этажа прямо на клумбу, попирая все общественные нормы. Благо, высота потолков в их доме была стандартной, и разбиться со второго этажа было трудно.

Не остановившись в своих противоправных действиях, жена побежала в сторону, не приличную для замужней женщины, а именно в гостиницу, к гитаристу из Минска, сыну неизвестных в нашем городе родителей, Сереге.
Там она предалась уже такому вопиющему разврату, которого в СССРе и вовсе не бывает.
Гоша, вернувшись с дежурства, обнаружил отсутствие ужина и жены. Тоскливо взвыв от потери того и другого, он в милицейской машине отправился по горящим следам, от смятой клумбы налево.

Местное население охотно указывало путь изменницы пальцами и подбадривало Гошу приличествующими ситуации возгласами.
У входа в гостиницу его ждал взволнованный портье:
— Гоша, держи себя в руках – ты же мужчина. Ты с ножом? Учти, порча государственного имущества карается строго по закону, если адвокат не отмазал.

Гоша взволнованно отпихнул сочувствующего, и устремился по коридору к заветной двери ракетой средней межконтинентальной мощности. Дверь после прямого попадания распалась на неизвестные еще тогда науке наночастицы.
Жена, бесстыдно округлив ногу на ногу, сидела в компании еще пятерых человек, играла на гитаре и исполняла голосом песни буржуазного содержания. Мужики пялились ей в вырез кофточки и нагло льстили:
— Какой тембр. Какие обертоны!

На слове «обертоны» Гоша заиндевел лицом и искры из его глаз перебили проводку у электроинструментов. Её подруга и подстрекательница Любка (ничего особенного, какие-то жалкие 75А) запищала:
— Ты нам сорвал репетицию ансамбля!
— Б.я, – нехорошо повторил последний слог Гоша, схватил жену за руку и потащил на улицу. Жена упиралась для виду, но шла.

По дороге Гоша долго думал: убить жену сразу или это не сочетается с обликом сотрудника советской милиции.
Впрочем, как говорят, все у них наладилось. Жена перевелась работать в ясли – сад на солидное пианино, гитару Гоша на всякий случай разбил с того же балкона и уже третий внук радует его и ее родителей необыкновенно кустистыми бровями, такими, что Брежнев позавидует. А если следующей родится девочка? Ну, а Гошина мама на что?! Она такие ей брови сделает, что пол улицы будут темные.

Иногда на праздниках Гошина жена поет. Примерно вот таким голосом. Людям нравится.